В настоящей публикации проанализирован исторический и геополитический контекст формирования и развития концепции «русской угрозы» – публичного нарратива о территориальных амбициях Российской империи, получившего распространение в Северо-Восточной Азии в конце XIX – начале XX века. На примере зарождения и трансформации этой концепции в Корее (сначала – в государстве Чосон, позднее – в Республике Корея) авторы демонстрируют, как внешние акторы (прежде всего цинский Китай), выступая в роли агентов секьюритизации, стремились убедить корейское правительство в реальности «русской угрозы»; анализируют реакцию корейских политических элит на этот нарратив и объясняют его эволюцию через преобразование в антикоммунистический нарратив и постепенное угасание в первой четверти XXI века.

Ядерное оружие играет ключевую роль в обеспечении как национальной безопасности отдельных государств, так и стабильности международной системы безопасности в целом. Эта тема не ограничена исключительно практикой, она стала неотъемлемой частью обсуждений на академическом, государственном и международном уровнях. В политической науке и международных отношениях вопросы, связанные с ядерным оружием, порождают острые дискуссии и разнообразие точек зрения. «Ядерный дискурс» (то есть дискурс, формирующийся вокруг ядерного оружия) является частью исследований международной безопасности, которые после окончания холодной войны претерпели существенную эволюцию: изменились базовые представления о природе реальности (онтология), подходы к познанию и анализу (эпистемология) и, как следствие, теоретические основания. «Ядерный дискурс» в рамках политической науки и международных отношений оставался относительно консервативным сегментом и был менее подвержен новым теоретическим трендам. Ситуация стала меняться в первом десятилетии XXI в. – именно тогда началась трансформация этого дискурса. Подходы к обсуждению и анализу вопросов, связанных с ядерным оружием, стали пересматриваться и обретать новые контуры в контексте современных вызовов и изменений в мировой политике. В статье показана эволюция «ядерного дискурса» в политической науке. Этот дискурс представлен в виде трех больших групп: традиционные исследования стратегического контроля над вооружениями; работы, посвященные режиму ядерного нераспространения и разоружению; критические исследования. На формирование дискурса вокруг ядерного оружия влияют трансформирующийся мировой порядок, технологические изменения, ключевые события последних двадцати лет и формализация в рамках научных публикаций, научных журналов, ведущих институтов. «Ядерный дискурс» оформился в качестве самостоятельного аналитического направления, предоставляющего обширное поле для научных дискуссий.

Образ России в Финляндии находится в состоянии непрерывной трансформации начиная с периода перестройки в Советском Союзе. Пик позитивного восприятия пришелся на годы, предшествовавшие распаду Советского Союза и последовавшие за ним. Обратный процесс начался в период Первой чеченской войны, и негативные тенденции постепенно усиливались вплоть до настоящего времени. Со второй половины 2022 г. образ России как противника начинает приобретать доминирующее значение. Наиболее отчетливым и психологически значимым его компонентом в широких слоях населения является представление о том, что Россия осуществляет непрерывную диверсионную деятельность на территории Финляндии, особенно в прилегающей к ней акватории Финского залива. Хотя это публично оспаривается в отдельных сегментах финского аппарата безопасности, значение подобных опровержений в формировании общественного мнения следует оценивать как менее весомое. Формирующийся образ России как противника не содержит элементов, указывающих на возросший интерес Финляндии или финского общества к территориям, расположенным за российской границей. В то же время интерес к самой России и ее истории не уменьшился вследствие усиления негативных оценок. Настоящая статья ставит своей целью представить изменения в финском восприятии России без широкого анализа значения внутренних и внешних политических и мировоззренческих факторов, лежащих в основе их формирования. В статье не рассматриваются вопросы адекватности, ошибочности или моральной оценки соответствующих нарративов, равно как и влияние национально- экономического развития Финляндии в целом на динамику данных тенденций.

Внешняя политика Индии опирается на тысячелетние традиции, философию индийской цивилизации, а также внешнеполитический консенсус и преемственность, которые сложились за все время после обретения независимости в 1947 году. На современном этапе ее характеризует исключительно прагматичный характер, многовекторность (или так называемое мультиприсоединение) и стратегическая автономия, к формированию и реализации которой в усложняющейся конфигурации международных отношений стремятся многие государства Глобального юга. Для значительной их части Индия остается ориентиром в проведении самостоятельного экономического и внешнеполитического курса. Важнейшей задачей для внешней политики государства остается обеспечение благоприятных внешних условий для стабильного внутреннего развития: под руководством Н. Моди Индия поставила амбициозную задачу стать развитой экономикой к столетию независимости в 2047 году. Отличительной чертой отношений Индии и России на современном этапе является их самодостаточный характер. Значение особо привилегированного стратегического партнерства между ними не связано с фактором третьих государств. При этом важное значение для эффективного российско-индийского партнерства приобретает необходимость более нюансированного восприятия в Индии отношений с рядом ключевых игроков – не столько на уровне официальной политики, сколько в экспертных и общественных дискуссиях. На основании документов, монографий, аналитических статей и публикаций в СМИ автор стремится выяснить, как Индия видит себя и свою роль в мире; какие образы сформировались в ее экспертном и общественном пространстве вокруг США, Китая, Пакистана, Британии, России и Израиля; трансформируются ли их образы среди индийских экспертов в современных условиях и как они влияют на внешнеполитическую линию Индии. Сделан следующий вывод: если официальная позиция Индии всегда осторожная и взвешенная, то в ее экспертном пространстве превалируют более разнообразные и подчас категоричные оценки, накладывающие отпечаток на картину мира местных политиков и чиновников.

Понятие «политический заклченный» является одним из самых спорных в грузинской политике. После смены правительства в 2012 г. оппозиционные партии, лояльные им телеканалы и ряд западных политиков неоднократно характеризовали таких высокопоставленных осужденных, как М. Саакашвили, В. Мерабишвили, Г. Угулава, Н. Мелия и Н. Гварамия, как политических заключенных, призывая к их освобождению. В противовес этому Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) придерживается более строгого подхода, руководствуясь статьями № 5, 6 и 18 Европейской конвенции по правам человека, а не политической лексикой, которую используют внутригосударственные и международные акторы. Опираясь на дискуссии об определении термина «политический заключенный» в международном праве и политологии, авторы статьи ставят следующий вопрос: насколько политически обусловлен этот маркер в Грузии, если рассматривать его сквозь призму решений ЕСПЧ и соответствующих правовых стандартов? Анализ проводится в три этапа. Во-первых, реконструируется концептуальное поле термина «политический заключенный» на основе Резолюции № 1900 Совета Европы, рассмотрения более узкого понятия «узник совести» и недавних попыток закрепить этот термин за жертвами политически ангажированных судебных процессов. Во-вторых, исследуются нарративы, формируемые грузинскими оппозиционными каналами и западными акторами, включая резолюции Европейского парламента, кампании за освобождение М. Саакашвили и американские санкции против грузинских судей. В-третьих, эти нарративы сопоставляются с тем, как ЕСПЧ рассматривал дела пяти указанных выше политиков: в качестве ориентиров используются прецедентное право по статье № 18 и Руководство ЕСПЧ по этой статье. В результате доказано, что дискурс о «политических заключенных» в Грузии шире тех правовых стандартов, которые применяют ЕСПЧ и структуры ООН. Хотя избирательное правосудие и злоупотребление досудебным содержанием под стражей действительно имеют место (заметнее всего – в «деле Мерабишвили»), последующие решения свидетельствуют о высоком пороге доказывания неправомерных мотивов и соблюдении процессуальных норм. Возникающий разрыв между нарративной и правовой оценками свидетельствует не просто о злоупотреблении термином «политический заключенный», а о том, как различные акторы используют конкурирующие нормативные рамки, чтобы оспорить разницу между законной ответственностью и политизированными репрессиями.

Риторика в Конгрессе США, а также расхождение между классификациями политического режима России, сделанными Домом Свободы* и проектом Polity, используются в данной статье, чтобы оценить, как менялось настроение США в отношении России с течением времени. Подход основан на понимании того, что классификации Дома Свободы* существенно искажаются общими настроениями США относительно классифицированных стран. Статья обнаруживает, что классификации России Домом Свободы* – произвольные по отношению к тому, что номинально оценивается. В частности, утверждения о фальсификации российских выборов опровергаются многолетними данными опросов. Сравнение двух проектов дает схожие результаты: слегка отрицательное настроение США относительно России на протяжении большей части 1990-х гг. его резкое ухудшение с середины 1998 по 1999 гг.; постоянное ухудшение до 2014 гг.; окончательное скатывание к максимальной враждебности, завершившееся в 2016 году.

В статье рассматривается дискурс популярных медиа Запада об отношениях между Россией и Африкой, а также то, как информационная конфронтация России и Запада влияет на российско-африканский дипломатический диалог. Исторически Советский Союз поддерживал дружеские отношения с Африкой, характеризующиеся солидарностью и взаимным уважением. Распад СССР, дискурс западных медиа о российско-африканском диалоге и трансформация интересов России способствовали сокращению контактов между странами вплоть до недавнего времени, когда российская дипломатия начала восстанавливать отношения с Африкой. Однако нарративы западных СМИ о России в свете текущего геополитического кризиса негативно влияют на ее восприятие африканцами и тем самым воздействуют на характер отношений России и Африки в целом. Несмотря на негативные стереотипы о России в западных СМИ, авторы утверждают, что такие нарративы имеют малое влияние либо совсем не влияют на дипломатический диалог между Россией и Африкой, поскольку Российская Федерация продолжает взаимодействовать с африканскими государствами в различных сферах. Кроме того, освещение украинского кризиса в СМИ способствовало повышению популярности России в Африке из-за одностороннего подхода журналистов, в результате чего несогласная аудитория начала воспринимать новостные сообщения как пропаганду в интересах Запада. Авторы приходят к выводу, что дипломатические отношения между Россией и Африкой не только формируются на фоне геополитических интересов, но также подвержены влиянию нарративов западных медиа. В результате этого требуются усилия (прямое взаимодействие, культурный обмен и прозрачная коммуникация) как со стороны России, так и со стороны африканских государств, направленные на противодействие современным вызовам и негативным образам в СМИ, а также на восстановление дружеских отношений в свете исторических связей между Россией и Африкой.

В статье рассматривается влияние технологических компетенций в Арктике на союзнический статус Норвегии и Финляндии в восприятии США. В условиях обострения междержавной конкуренции за лидерство в освоении Арктики, особенно в области технологий ледоколостроения и связи, западные государства активно развивают арктические компетенции. Не последнюю роль в этом процессе играют малые северные государства – Норвегия и Финляндия, которые позиционируют себя как «арктические сверхдержавы» и используют свой многолетний опыт освоения Севера, чтобы занять уникальные ниши в технологических цепочках НАТО и укрепить отношения со своим главным гарантом безопасности – США. Технологические компетенции в Арктике выступают символическим капиталом Норвегии и Финляндии и конвертируются в особый союзнический статус в глазах лидера военно-политического блока – Соединенных Штатов. На фоне обострения ситуации в области военно-политической безопасности в Евроарктическом регионе в 2020-х гг. оба государства развивают технологическое сотрудничество с США в области космических и спутниковых технологий (Норвегия) и ледоколостроения (Финляндия) в рамках специализированных форматов. Помимо военно-политических и экономических выгод институционализированное сотрудничество с США воспринимается северными государствами как статусный маркер и лишь повышает их союзнический статус в восприятии Штатов, делая их незаменимыми партнерами для усиления западного присутствия и влияния в Арктике. В свою очередь, повышение статуса в глазах ключевого гаранта безопасности укрепляет у правящих элит Норвегии и Финляндии ощущение защищенности и может рассматриваться как один из инструментов их политики в области безопасности и элемент стратегической культуры. Результаты исследования подтверждают высокое значение категорий символического капитала и статуса для стратегической культуры малых арктических государств и их политики в области безопасности.

В статье анализируются образы Ирана в восприятии пяти администраций США (1993–2024). С опорой на исторический и дискурсивный институционализмы в работе прослеживается, как президенты и высокопоставленные представители внешнеполитического блока воспроизводили два ключевых мифа: о «международном сообществе» и о «странах-изгоях», – которые структурируют подход Вашингтона к Тегерану. На основе детального анализа политического дискурса истеблишмента США автор показывает, что эти мифы формируют устойчивую, зависящую от «эффекта колеи» рамку восприятия: они упрощают сложное политическое взаимодействие до дихотомии «цивилизованные / отверженные» и тем самым сужают спектр политически приемлемых решений. Хотя американские администрации по-разному сочетали курс на вовлечение и давление в отношении Ирана, различия в их подходах не были кардинальными из-за мифа о «государствах-изгоях». Таким образом, в статье объясняется парадокс устойчивой враждебности при эпизодической разрядке: риторика США в отношении Ирана, как и практическая политика, сохраняет цикличность внутри мифологически заданных границ. Иными словами, хотя в американском дискурсе об Иране имеют место и более мягкий, и более жесткий подходы, оба они по-прежнему жестко ограничиваются мифом о «государстве-изгое». В результате полная и долговременная нормализация отношений между двумя государствами оказывается невозможной.

Эскалация украинского конфликта в феврале 2022 г. радикально изменила параметры безопасности в Балтийско-Скандинавском макрорегионе. Сформировалось восприятие России как главного источника военных и гибридных угроз. Цель исследования – установить, как медийные образы России способствуют секьюритизации вопросов региональной повестки и трансформации практик международной безопасности после 2022 г., а также выявить последствия систематической демонизации противника для устойчивости регионального порядка. Теоретико-методологическую основу исследования составляют концепция коллективной секьюритизации, критические исследования безопасности и подходы к анализу медийного фрейминга. Эмпирическая база включает академические и экспертные публикации, а также отчеты международных организаций по безопасности Балтийского моря за 2022–2025 годы. Анализ показал, что в медиадискурсе Балтийско- Скандинавского макрорегиона после 2022 г. закрепляются три взаимосвязанных образа России: экзистенциальная и непредсказуемая угроза, источник «гибридных атак» в «серой зоне», универсальный виновник любых сбоев и кризисов. Эти образы легитимируют расширение чрезвычайных мер, включая наращивание оборонных бюджетов, строительство оборонительных линий, ограничения на деятельность российских СМИ и ужесточение политики в отношении русскоговорящих меньшинств. В заключении делается вывод о том, что закрепление образа России как тотальной угрозы и эксплуатация клише «русского следа» повышают краткосрочную консолидацию государств макрорегиона, однако одновременно сужают пространство для диалога, создают риски эскалации из-за ошибочной интерпретации событий и подрывают долгосрочную устойчивость регионального порядка. Для Российской Федерации это означает институционализацию враждебного окружения в непосредственной близости от ее границ и требует разработки стратегий адресной десекьюритизации отдельных направлений сотрудничества при сохранении военной стабильности.

Отношения Сирии и Лиги арабских государств в 2017–2024 гг. анализируются в статье через призму концепции восприятия в международных отношениях. Основное внимание уделяется расхождению между официальным дискурсом арабской солидарности и реальной политикой членов Лиги в отношении Дамаска. Актуальность исследования обусловлена осмыслением того значения, которое реинтеграция Сирии в общеарабское пространство имеет для региональной стабильности. В статье рассматривается процесс восстановления членства Сирии в Лиге на фоне региональной политической динамики. Последовательно анализируются предпосылки и хронология постепенной нормализации отношений в 2017–2023 гг., включая роль ее арабских инициаторов, а также политический контекст и условия восстановления членства Сирии. Предметом изучения являются также ограничения и нерешенные вопросы в отношениях в 2023–2024 годах. Авторы показывают, что разрыв между восприятием и реальностью в отношениях Сирии и Лиги арабских государств определялся сочетанием факторов: внутриполитической динамикой в арабских государствах, геополитическим соперничеством региональных держав и прагматическими интересами. Сделан вывод, что символическая политика Лиги зачастую маскировала отсутствие консенсуса по сирийскому вопросу, а реинтеграция Сирии была частичной и стала результатом кратковременного изменения баланса сил в регионе, а не восстановления продвигаемых нарративов об арабской солидарности. В частности, Катар сохранил курс на содействие оппозиционным («антиасадовским») движениям. Кроме того, оставались невыполненными отдельные условия, предъявленные сирийским властям со стороны Лиги арабских государств, отсутствовал также прогресс в политическом урегулировании по резолюции СБ ООН № 2254, сохранялось различие позиций внутри Лиги и влияние на них внешних акторов. Исследование охватывает период вплоть до падения режима Б. Асада в декабре 2024 года. В статье представлен анализ впервые введенных в научный оборот официальных документов Лиги на арабском языке. Результаты показывают, что восстановление членства Сирии носило во многом символический характер: формальная реинтеграция не привела к полному преодолению противоречий. Отношения были восстановлены, но не приобрели прочной основы из‑за разногласий сторон по ключевым вопросам.